(этнопсихогеография).



Хоть Европа и подгребает Португалию к себе, хоть и сама Португалия теперь всё пуще в Европу интегрируется, не такая уж она и Европа. Какая разница - Европа ль держит её за шкирку над Океаном, иль сама она уцепилась за край континента? Вот уже шесть веков, как Португалия поворотилась - иль поворочена? - к Европе задом, а к Океану передом. Туда, к западным и южным океанским просторам веками были обращены взоры португальцев, все их надежды.

От Европы португальцы никогда добра не ждали. Ведь для португальцев Европа - это прежде всего Испания, единственная страна, с которой Португалия вынуждена граничить. А из Испании, как известно, "nem bom vento, nem bom casamento". Большая Испания всегда стремилась поглотить маленькую Португалию, и это ей порою удавалось. Потому граница с Испанией - ожерелье из сотен крепостей. Страшный и безграничный Океан казался португальцам более дружественным, чем надменный и сильный сухопутный сосед. И больше ничего не оставалось, как устремиться в его просторы, прочь от Испании. Уж лучше бездна с левиафанами, чем такое соседство.

Прав был старик Гумилёв, утверждавший: ничто так не формирует тип и хатактер этноса, как география его расселения. Во всей Европе у меланхоличных и флегматичных португальцев нет большего антипода, чем истеричные холерики-испанцы. Ведь эмоциональный портрет португальца сложился из многовековых отречений от всего испанского и приятий всего "океанского". Когда половина твоих родственников пожрана безжалостной и равнодушной океанской пучиной, а другая половина пала в сраженьях в степях Алентежу, трудно быть весёлым сангвиником или порывистым холериком. Океан и степь гасят яркие эмоции.

Когда-то Португалия могла хвастать самой большой в истории территориальной дифференцией между метрополией и колоньями: последние в 150 раз превосходили по площади первую. Сегодня Португалия - в границах XV века, бок о бок со своим вечным, единственным, неизбежным соседом. Вся её слава теперь в прошлом. В настоящем лишь - удел быть медвежьим углом, пляжным захолустьем Европы, с которой к тому же и других границ-то нет, помимо всё тех же испанских. Унылый провинциализм вместо романтики морских странствий, исторические книги - вместо собственных заокеанских авантюр. Как тут не загрустить и не затосковать потомкам отважных Вашку-да-Гамы и Магелаеша? От Америки, Индии, Дальнего Востока, Океании и Африки у Португалии не осталось ничего. Разве что два малюсеньких архипелага - Азоры и Мадейра. Да и они всё чаще заявляют о желании Португалию бросить.

Душа португальца рвётся в просторы Океана, и дальше - за край бездны. Но приходится томиться в родном иберийском углу, травя душу воспоминаньями о великом прошлом предков, о их морских открытьях, глуша тоску рассужденьями о великой португальской литературе. Ну а тем, кто попроще - другие пилюли: голливуд и макдональдс.

Саранки – дикие, с огромными, то ярко-алыми, то тёмно-бардовыми, маркими, если к ним прикоснуться, пестиками и изогнутыми сиреневыми лепестками цветы – редко попадаются на травянистых сибирских полянах. Воспетые Астафьевым в «Царь-рыбе» как туруханские лилии, в Енисейском районе они тоже нечасты. Не то что жарки, покрывающие собой в начале недолгого сибирского лета всякую мало-мальски озаряемую солнцем опушку. Когда день становится непомерно долог, при буйном и коротком цветении всей среднесибирской растительности, оранжевые огоньки жарков там и сям мигают сквозь рослую июньскую траву. А саранки – те нечасты, их ещё поискать надо, поспотыкаться о валежник, попродираться сквозь заросли репейника и иван-чая, порыскать в сумрачных, кишащих комарьём ложбинах и поподыматься на обдуваемые ветром берёзовые пригорки, чтоб найти, как внезапное утешенье, одинокий, спрятавшийся в траве цветок. Бережно срезать его стебелёк перочинным ножиком, осторожно вынесть эту хрупкую, как вся северная природа, сибирскую лилию с готовыми вот-вот осыпаться лепестками – прочь из тайги, туда, где лесные заросли пересекаются железной дорогой. И нести дальше – по шпалам, к маленькой избушке, притулившейся у перекрестья стальных путей и бетонных автодорожных плит. Здесь, на крыльце переезда, уже стоит моя мать. Завидев меня издали, она вышла в своей оранжевой спецодежде-«желтухе» из своей рабочей избушки, ждёт и смотрит, как я поспешаю, затем с усталой улыбкой принимает из моей руки это таёжное сокровище, входит с ним в крохотное, жужжащее оводами и паутами помещенье, черпает ковшом из фляги воду, вливает её в пол-литровую стеклянную банку и ставит, с одинокой саранкой, на маленький деревянный, притуленный к окошку, стол. «Садись, ешь», - говорит она, верхонкой снимает с печи сковородку и водружает её на подставку из деревянного кругляка, лежащую на том же столе. В сковороде – румяная жареная картошка , рядом – полный стакан тёплого молока и ломоть белого хлеба. Сквозь приоткрытую дверь льётся июньский свет, струятся запахи цветущих у насыпи трав и растаявшей на солнце шпальной пропитки, и мне, уставшему от хождений по тайге десятилетнему мальчишке, прошлогодняя картошка кажется такой вкусной! «Ешь давай, ешь, чтобы всё съел», - строго говорит мать, украдкой любуясь редким таёжным цветком.

Цветок этот недолговечен. Мать передаст его «по смене», уедет домой на пыльном заводском пазике, а когда вернётся через сутки дежурить в ночную смену – его уж и нет. Лепестки осыпались, и их вместе со стебельком выбросили под насыпь железной дороги.

В Священном Писании содержится слово Божье. Оно в нём присутствует в обыкновенных человеческих словах и предложеньях. Неизреченное слово - в слове изреченном и написанном.

У Библии, таким образом - две природы: божественная и человеческая. Как во Христе. Поэтому вербальный подход в библеистике сродни монофизитству, а исторический гиперкритицизм в духе XIX века - несторианству.

Брюссель, 21-22/VI-2009

(тезисы выступленья)



Эмиграция из России в Португалию - явление новое, ей всего десять лет от роду. Хотя в старые времена отдельным русским и доводилось пожить в Португалии (например, художнику Брюллову, шахматисту Алёхину), ни о какой эмиграции речи тогда не было. Ещё десять лет назад русских, да и вообще выходцев из Восточной Европы в Португалии были единицы. Не бывало до недавнего времени и русских церковных общин. Причины такого отсутствия - не только географические...

Нет сомнений, в каждой стране у нашей эмиграции свои особенности, своё лицо: она многолика. Лицо русской эмиграции в Португалии пока ещё, в силу её юности, не проявлено. Мы в Португалии не можем похвастать наличием князей и баронов. Но зато и некому обозвать нас "колбасной эмиграцией". Предыдущие эмиграционные волны до нас не досягали, гасли где-то по другую сторону Пиренеев. Зато у нас нет идеологической грызни между разными группами эмигрантов. Да и самого деленья на группы, к счастью, нет. Все ассоциации и объединенья координирует единый совет соотечественников при мудрой и ненавязчивой поддержке российского посольства.

Центром духовной, интеллектуальной и культурной жизни русских эмигрантов должна быть церковная община. Иначе интеграция обернётся для нас ассимиляцией. Мы можем потерять собственное лицо, так его и не обретя.

Брюссель, 22 июня 2009 г.

Сегодня гость нашей общины Архиепископ Полтавский и Миргородский Филипп, председатель Миссионерского отдела Украинской Православной Церкви после Божественной Литургии рассказал нам о церковной жизни на Украине, о Полтавской миссионерской семинарии и ответил на вопросы верных

(фотографии кликабельны):











А вот сообщенье пресс-службы Полтавской епархии: http://pravoslavie.poltava.ua/ru/0/1245492678/view.php

Вчера у нас была лекция д-ра филологии, д-ра философии монаха Адальберто Майнарди (Bose, Италия) "Молитвенное чтение Священного Писания. Введение в Lectio Divina":

(старая заметка на популярную нынче тему)



Апостолы, посланные Спасителем мира «даже до края земли», до края ее не дошли. Эстафету подхватили их преемники, миссионеры следующих веков. В начале XIX века слова Христа достигли сердца молодого иркутского священника Иоанна Вениаминова, сына простого пономаря – и он принял призыв, обращенный к нему. Призыв идти до самого края земли.

Эти местности - крайний северо-восток Евразии и крайний северо-запад Североамериканского континента - в ту пору являлись краем земли не только географически. Отец Иоанн (будущий святитель Иннокентий), встретился с так называемым «традиционным обществом». Некоторые племена (например, якуты и буряты) уже имели начатки государственности. У большинства же, даже у находившихся долгое время в границах империи, социальная дифференциация была выражена еще очень слабо. Возникла замечательная и непростая ситуация. Русский православный миссионер, имевший за плечами многовековую христианскую культуру, веками отточенные модели органичного соединения христианства со всеми сферами человеческой деятельности, столкнулся вдруг с тем, что Гоген назвал юностью человечества, с первобытнообщинным, традиционным обществом.

Задачей святителя Иннокентия было – народам, «сидящим во тьме и сени смертной» принести истину в ее простоте, неукутанной в вековые одежды государственности и восточно-православной культуры. Апостольская простота необходима миссионеру. Миссионер, обладая ею, становится, по слову апостола Павла, «для всех всем». Он несет людям Христа, а не модель общественных отношений, Христа, а не культурные ценности. И когда предлагается просто Христос, только Христос, человек ставится перед неотвратимостью выбора: оставаться ему язычником – или обратиться и принять Христа. Выбор не стоит так остро, когда человек-язычник, встречая миссионера, знакомится не с евангельской простотой во всем, а со сложным и непонятным обрядом, со всем церковно-этническим комплексом, нарабатывавшимся веками.

Деятельность святителя Иннокентия – одно из немногих исключений на общем фоне православной миссии в XIX веке в этом отношении. Можно упомянуть еще всего два имени – преподобного Макария (Глухарева) и святителя равноапостольного Николая (Касаткина). Его величие – в том, что он сумел подняться над собой, над своей национальностью, над своей культурой, над политикой своего государства. Он отрешился от всего этого. Сам оставаясь, конечно же, верным сыном своего народа, он не желал делать славянами индейцев и алеутов. Он делал их христианами. Он любил эти народы. Каждое племя, к которому он шел, было ему интересно. Иннокентий изучал его язык, его культуру, быт, традиции… Зачем? Для того, чтобы облегчить народам принятие христианства, предлагая усваивать последнее в контексте их родной культуры. Сегодня это называется инкультурацией. Главную роль здесь играет язык.

Миссионеры, трудившиеся у алеутов, камчадалов, якутов до св. Иннокентия не знали и не стремились изучать языки этих племен. Инородцы же слабо усваивали русский, и уж совсем не понимали славянского. Результат: во втором, а то и в первом поколении «христианство» инородцев обычно выветривалось, они опять становились язычниками. Послушные, они готовы были выполнять любые внешние действия и обряды, но совершенно неосознанно, не имея порой ни малейшего представления об основных истинах христианства.

Удивительно, как много смог святитель Иннокентий потрудиться в деле библейских и богослужебных переводов на инородческие языки. Он мог в совершенстве и очень быстро овладевать языками народов-представителей совершено разных языковых семей: тюрков-якутов, палеоазиатов-алеутов, индейцев-колошей. И это еще не все! Учил язык, переводил Евангелие, переводил Литургию – и сразу же начинал служить на языке того народа, которому проповедовал. Особенно стремительно это произошло у якутов: сказывался уже колоссальный опыт. Его не заботили эстетические тонкости, его сердце горело желанием помочь язычнику увидеть свет спасения.

О переводческом аспекте миссионерской деятельности св. Иннокентия так писал его современник экономист Тихменев в книге, посвященной Российско-Американской кампании: «Основательным изучением их (алеутов острова Уналашка) туземного языка он резко отличался от других духовных лиц, благовествовавших в том краю. Перевод им… Катехизиса, Священной Истории, Евангелия от Матфея, частью от Луки и Деяний Апостольских, и составление им на том же языке поучений об обязанностях христианина… значительно выдвинули вперед в сравнении с прочими туземцами жителей Уналашки и ее окрестностей в деле религиозного образования [Тихменев П. Историческое обозрение образования Российско-Американской кампании. СПб., 1861. Ч. I. Стр. 228]. А вот что отмечал известный мореплаватель Ф.П. Литке, в 1826-29 годах путешествовавший вдоль берегов Русской Америки: «Состояние жителей Уналашки и вообще (островов) Лисьей гряды… во многом теперь изменилось. Они все христиане, но только со времени о. Иоанна стали получать некоторое представление об истинном значении сего слова» [«Миссионерское обозрение», 1997, №7. Стр. 8].

Твердая убежденность в необходимости дать алеутам отпечатанное на их языке Слово Божие заставила о. Иоанна отправиться ни много ни мало, аж в кругосветное путешествие, в Петербург.

Как и об апостоле Павле, о св. Иннокентии можно сказать: если он не апостол, то кто апостол? Чукотка и Аляска знают, Камчатка и Курилы могут сказать, кто всех более потрудился для них в проповеди Евангелия. Поэтому-то и нарекла Церковь святителя Иннокентия равноапостольным…

Если проложить на карте пути неутомимого миссионера, протяженность этих путей окажется гораздо большей, чем даже у апостола Павла. Это поразительно. Прекрасные римские дороги никто не станет сравнивать с бездорожьем тайги и тундры, с их суровостью и безлюдьем; Средиземное море трудно сравнить с Тихим океаном. Некоторые из путешествий святителя составляли, например, до 8 тысяч верст каждое. Столько надо было преодолеть, чтобы только проехать новообразованную епархию, просто из конца в конец (от Благовещенска до Сан-Франциско). И это не на теплоходах и самолетах – на собаках, на оленях, пешком. Святитель спускался по веревкам в скалах Камчатки, плыл в лодке-долбленке вдоль Алеутского архипелага. Во время таких плаваний приходилось по 15 часов ежедневно сидеть в напряженной неподвижности среди волн на студеном ветру. Нет надежды хоть сколько-то изобразить здесь все тяготы и скорби отважного миссионера. Скажем лишь, что это был на самом деле подвиг. Подвиг, длившийся пятьдесят лет, почти безо всякого перерыва!

Сегодня миссионер уже не испытывает таких трудностей ни в какой точке земного шара. В самые глухие селения можно быстро и легко добраться на вертолете или на моторной лодке. В самом, казалось бы, заброшенном стойбище или деревне к нашим услугам – электричество, радиосвязь, какой-то сносный комфорт. Но миссионерский труд сегодня, как и сто, как и тысячу лет назад, состоит в том, чтобы полагать душу свою за тех, кому несешь Евангелие. А это значит, что для кета надо стать кетом, для китайца - китайцем, для папуаса – папуасом! Это значит: отправляясь в путь, забыть все, кроме Христа, иметь готовность пожертвовать всем, кроме Христа. Жить среди аборигенов, разговаривать на их языке, одеваться как они, сидеть как они, есть то, что едят они… Научиться игре на национальных инструментах, чтоб с их помощью прославлять Бога. Не византийское осмогласие, но народные напевы должны лечь в основу музыкального оформления богослужения туземцев. И тогда проповедь Православия не будет восприниматься местным населением как проповедь чуждой культуры.

Что мешает в развитии внешней, да и внутренней православной миссии? Одна из объективных причин слаборазвитости миссионерского служения в нашем восточном Православии – связанность духовенства семейными узами. Но и семейным миссионерам не стоит отчаиваться. Обратим внимание на святителя Иннокентия. Удивительно, он вступил на миссионерское поприще уже многодетным, а всего у него было 12 (!) детей. Семья не помешала ему, а впоследствии и помогала исполнять миссионерский труд, разделяя все скорби и радости этого труда. Другая причина – неспособность большинства миссионеров к инкультурации, к свободному и решительному вхождению в культуру другого народа. Неспособность, а часто и нежелание отрешиться от себя, стать для эвенка – эвенком, для татарина - татарином, для португальца – португальцем и т.д. И, как следствие – непреодолимые порой барьеры в общении.

Мы знаем, Евангелие заканчивается призывом Христа к миссионерству. «Идите, проповедуйте…». В чумы селькупов и нганасанов, в шалаши индейцев Амазонки и Ориноко, в пятиэтажки Рима и Абакана, в черные избы Костромщины и в белые домики Андалусии – «идите, проповедуйте». В пустынные стойбища таймырских оленеводов и в бурлящую гущу европейских мегаполисов, в поселки охотников и в студенческие аудитории – «идите, проповедуйте». Чистое, незамутненное Православие. Так, как это делал святитель Иннокентий.


Память свт. Иннокентия Алеутского,
Красноярск, 1997.

- ...Почему к вам? Да мы звонили в греко-католическую церковь, ну эту, в Фатиме...
- И чего?
- Спрашиваем их, что нужно для крещения ребёнка. Что нужно? - говорят. - Купите коробку конфет, но хороших, не в "Лидле", купите бутылку "Порту" - хорошего, не в "Лидле", и приготовьте пятьдесят евро.
- У нас крещенье - как и всё остальное - даром. Приглашаю на первую огласительную беседу.
- А без бесед нельзя? Некогда нам.
- Нельзя. Вы хотите крестить ребёнка как положено или как попало?
- Это чтож, если мы Ваши беседы не будем слушать, Вы нашего ребёнка не покрестите, что ли?
- А давайте я вам за посещение каждой беседы буду дарить бутылку "Порту" и коробку конфет не из "Лидла"?
- Не, зачем? Не надо нам! А можно вообще всё это сделать по-быстрому?

(фотоотчёт пономаря Кирилла Анисимова)

03.30, освященье брашен:







04.00, пасхальный концерт:





(все - дважды кликабельны)

"Его нет здесь - Он воскрес!" (Мф 28:6)



Христос воскрес! Cristo ressuscitou!

Великая Суббота для нас - ожиданье Праздника праздников, она наполнена тихой предпасхальной радостью. У апостолов в ту далёкую субботу 30-го года этого ожидания не было.

Мы-то знаем, что за скорбью Страстной седмицы нас ждёт радость Воскресенья, и даже готовимся к ней. Для апостолов смерть Христа была крушением всех их надежд, полным концом всего. Они были совершенно деморализованы, они были разочарованы Христом!

Какова же была их радость встречи с Воскресшим! Они и поверить от радости не могли, что Учитель жив и опять с ними!

Некоторые древние лекционарии предлагают на Страстной читать Плач Иеремии.
Стоит поразмыслить над параллелями Страстных Евангелий с Плачем.

586 г. до н.э. Господь не защитил Иерусалим, не предотвратил разрушенья и сожжения Храма, попустил убить потомков последнего мессии (4Цар 25:7) и пресечь династию Давида, которому когда-то клялся: "сыновья твои вечно будут сидеть на престоле твоём"! Катастрофа 586 года была не только политическим крахом, но - духовным. Совершилось то, чего, казалось бы, не может, не должно случиться никогда: уничтожен святой Храм, жилище Всевышнего. Осквернён язычниками святой Град, "Мессия Господень пойман в ямы их" (Плач 4:20); обритый и нагой люд сковывают цепями и угоняют навсегда в плен, в нечистую, осквернённую идолами землю, за тысячи вёрст от святой Земли. Крах всех надежд, конец всех упований.

30 г. н.э. Господь не защитил возлюбленного Сына Своего, не предотвратил убийства Праведника руками нечестивцев, не запретил людям убить Мессию и Искупителя. Всё совершившееся с Иисусом в Иерусалиме явилось соблазном, неведомым искушеньем для Его учеников. Они, конечно, знали пророчества Исайи о том, что Мессия будет страдать. Но не могли они принять того, что Мессия умрёт бесславной смертью, смертью, предназначеной лишь для богохульников! Что умрёт отлучённым от Общины Израиля. Осужденье и смерть Учителя были их духовной катастрофой, крахом всех их надежд. Надежд сесть рядом с Ним, слева и справа от Него в Его мессианском Царстве, надежд на то, что пришло, наконец, избавленье Израилю: "А мы надеялись было, что Он есть Тот, который должен избавить Израиля" (Лк 24:21)! Надеялись воцариться с Ним, сбросить с выи народа ненавистное иго идолопоклонников, "омыть стопы свои в крови нечестивого" (Пс 57:11), "погрузить ногу... в крови врагов" (Пс 67:24), "восстановить скинию Давидову падшую" (Ам 9:11) - мессианское Царство. Позорная смерть Учителя была концом всех этих надежд!

Но после Плена было Возвращенье!
Но после Смерти было Воскресенье!

Погребальным Плачем Иеремии не оканчивается история Израиля;
похоронами Иисуса не кончается история христианства!

Вступление евреев в Ханаан и его завоевание ими рассматриваются в книге Иисуса Навина как исполнение обетований, данных праотцам – Аврааму, Исааку и Иакову. В этой связи, книга Иисуса Навина представляет собой некое «завершение» Пятикнижия, без этой книги Пятикнижие оставалось бы «незавершенным». То, что начинается в книге Бытие, завершается в книге Иисуса Навина. Бог оказался верен Своим обещаньям – многочисленные потомки праотцев получают во владению Землю, праотцам обещанную. Эта Земля – единственная земля, в которой израильский народ призван жить как единая община – отныне будет называться землей Израиля. Но это не только земля Израиля. Это – земля YHWH, Его собственная земля, над которой Он сам является суверенным Владыкой (22:19). Этот мотив не был чужд и другим древневосточным культурам, но в Израиле он находит очень рельефное социальное выражение. Если Сам YHWH – Хозяин этой земли, то она должна быть распределена равно, по справедливости среди всех семейств Его народа. Посему разделение земли, описание которого занимает в книге столь много места (13:1-19:51.21:1-45), является сакральным действием. Земля дана израильтянам лишь в управление, подлинным Хозяином ее является Сам YHWH. Как Его собственность, эта земля – священна. Поэтому любое идолопоклонство на ней является ее осквернением. Земля, на которой поселяется Израиль – место особого присутствия YHWH, место пребывания Его святилища; Израиль – культовая община, посвященная YHWH и призванная жить в Его присутствии и Его славе. Это богословие «святой Земли» и «святой общины» получит свое дальнейшее развитие в книгах Поздних пророков (особенно в Иез), в 1-2 Пар, затем, в межзаветный период, в литературе Кумранской общины, и, наконец, в Новом Завете (особенно в Откр).

(фото: где-то под Шхемом, март 2009-го)

С самых ранних времён христианской истории чаяния многих христиан вместо Небесного Иерусалима устремились к земному Риму - Первому, Второму, Третьему... Здесь - семена катастрофы политического христианства, всех его форм, от папизма до цезаризма. Земным надеждам всегда приходит конец. Удел всех империй, в том числе "христианских" всегда один - крах и забвенье. Сегодня, когда мы, христиане, вновь, как в первые века христианской эры, стали незаметным меньшинством в нехристианском мире, время отвергнуть ложные земные чаяния (история их давно отвергла), перестать бредить прошлым (царями, симфониями и т.п. "нафталиновой" рухлядью) - и всё упование возложить на Христа, воскресшего и грядущего. Христос царствует!

март 2009


Посетил Антиохию (нынешняя Антакия), Тарс (нын. Тарсус), Пергу, Атталию (нын. Анталия), Смирну (Измир), Ефес. Гнетущее впечатление. Турки пришли в эти места в XI-XIII веках. Тех, кого не смогли насильственно обратить в ислам, они вырезали, истребили. Города - цветущие центры христианства - обратили в развалины. Если в арабских странах (Иордании, Сирии, Ираке, Египте) христиане всё же остались и продолжают жить, то в Турции, во всех тех местах Малой Азии, о которых мы читаем в Деяниях Апостолов, в Посланиях к Галатам и Ефесянам, во 2-3 глл Апокалипсиса, христиан сегодня нет.

В Антиохии ученики впервые стали называться христианами, этот город был столицей всего христианского Востока. Не осталось ничего, равно как и от Тарса - родины Павла. Ни малейшего следа не осталось от великих христианских общин этой, самой христианизировнной когда-то, части мира. Никакого напоминания, ни даже намёка, что когда-то здесь жили христиане. Сегодня люди в этих местах живут так, будто христианства здесь никогда и не было. От Антиохии и Тарса не осталось даже развалин. Мёртвые жалкие руины остались от Перги, Ефеса, семи городов Апокалипсиса. В Турции христиан нет. И, наверное, уже не будет.

Посетив эти грустные места, невольно задумаешься над судьбами исторического христианства.




(фото: развалины Ефеса)

В нынешних разговорах об активизации церковной жизни не хватает порой вескости, убедительной - не сиюминутной, а на года - аргументированности и основательности. Видимо, так происходит из-за разбалансировки, децентрализации как внутренней жизни дискутантов, так и церковной жизни тех общин - приходских и монашеских - к которым дискутанты принадлежат. Иначе и быть не может, если ценром жизни человека и/или общины оказывается не то, что должно в этом центре быть, а вещи периферийные, которым, при всём к ним почтеньи, место всё же - на окраине духовной жизни, а не в её центре.

В центр жизни общины - приходской или монашеской - должно быть возвращено Священное Писание. Оно, хранилище божественного Откровенья, сегодня оказалось вытесненым на её, этой жизни, периферию. Отсюда - все нестроенья и перекосы внутренней и внешней жизни общин. Только там, где Писание - в традиционном, конечно, в церковном отношеньи к нему, в обрамленьи традиционной, церковной его инерпретации - является ценром, вокруг которого строится общинная жизнь, только там эта общинная жизнь может избежать искажений, выпячивания тех или иных второстепенных во внутренней жизни вещей, выдвижений на передний план объектов второго плана. Ведь община, усердно читающая Писание и усиленно размышляющая над ним, рассматривающая его сквозь призму многовекового опыта церковной интерпретации, становится способной услышать в нём слово Божье. Расслышать в Священном Писании живое слово Божье, актуальное сегодня и актуальное для тебя - для этого надо как минимум слушать. Кто не делает усилий для слушанья, не сможет и услышать. Сосредоточенное вниманье и усердие со смиреньем позволяют и сегодня, в наш шумный век, расслышать в Священном Писании божественное слово, Его святую волю.

Преподобный Нил Сорский (+1508) в письме к одному из своих сподвижников писал: "Если что случается мне предпринимать, и если не нахожу того в Писании, на время отлагаю в сторону, пока не найду". Этот принцип успешной личной и церковной христианской жизни верен и сегодня.

ПРИТЧА О МИЛОСЕРДНОМ ОТЦЕ
(отрывок из беседы с итальянскими священниками)

Младший сын просит наследство. Просить у отца наследство - все равно,

что просить, чтоб отец умер. Сын, по закону, может взять наследство тогда,

когда отец умирает. Говорить "я хочу наследство, и ты дай мне его сегодня"

значит говорить отцу: "Я хочу, чтоб ты умер, я хочу разорвать совершенно

связь, имеющеюся между нами. Я не хочу ждать, пока ты умрешь! Дай мне сейчас

то, что будет причитаться после твоей смерти!". Этот юноша по сути имеет

опыт, близкий всякому человеку. Не будем думать, что этот сын был порочным.

Это всего лишь сын, совершающий путь, на котором он просто не может поставить

границ. Каждый из нас, мы это знаем хорошо, имел момент, когда оставил

отца. Это часть нашего человеческого роста, нашей психики. Были моменты,

когда мы чувствовали родственные связи с родителями как какое-то рабство.

Были моменты, когда мы хотели уйти из дома, чтобы утвердиться в своей автономии,

в своей независимости. Это присуще нам, наука подтверждает это. Подумайте,

вы, находящиеся рядом с молодежью на ваших приходах. Молодой человек, который

хочет расти, хочет утвердиться, чувствует н е о б х о д и м о с т ь  отказаться

от Бога. Он чувствует, что Бог неудобен, громоздок, прежде всего такой           

Бог, который отождествляется с законом, с серией команд и запретов. Это

должны мы осмыслить серьезно. Мы не можем освободить юношу или девушку

от этого момента, от этой эволюции. Истинная проблема - в том, чтобы он

или она, во время внутренней работы над собой смогли разграничить то, что

присуще природе и должно быть принято, от того, что не таково. Отцовский

образ Бога - это не только память об ограничениях, но также и то обстоятельство,

благодаря которому он или она  ж и в е т, и живет полнокровно. Почему мы

любим мать? Потому, что она нас кормила. И это был знак ее любви к нам.

"Все и сейчас" - это принцип смерти. Эта революция имеется во всех нас.

Нам трудно принять ограничения, мы хотим все и сейчас. У младенца это -

его жизненная сила, "все и сейчас". Уже у груди матери, ища молока, он

хочет его все и немедленно.

                Когда мы чувствуем притяжение зла, тогда связь с Богом становится тюрьмой,

слушать Его становится гнетом. Исполнять Его волю становится делом тяжелым

для нас, для нашего развития. И мы, словно этот сын из притчи, мы отправляемся,

отдаляемся от Бога.

                Заметьте, дальнейшее повествование рисует нам ситуацию, в которой нарастает

опустошение, изнурение, вплоть до жизни со свиньями, животными, самыми

плохими и нечистыми для евреев. Процесс, обратный творению нас и призванию

нас. Как часто призвание заканчивается так, как описано здесь!

                Оказавшись в такой крайней нужде, мы можем начать задавать себе вопросы.

                Когда сын принимает решение возвратиться, это еще не обращение. Это

только начало внутренней работы. Сын хочет заключить с отцом сделку, хочет

сказать ему: "Прими меня в число наемников твоих". Притча ясно говорит,

что этот сын не обращен. Он просто выбирает одну из двух ситуаций: остаться

в теперешней ситуации и погибнуть, или возвратиться и быть сытым, заключив

с отцом сделку: "Я ему скажу, что согрешил, а он меня примет в наемники".

Это сделка, сделка, которую мы совершаем с Богом тысячами способов. Видите

извращенный образ Бога? Сколько раз: Господи, я буду хорошим, а Ты мне

то-то и то-то? Как рождается в нас это? Мы имеем миф, с которым ничего

не поделаешь: Бог воздает добродетельным уже здесь и наказывает

злых уже здесь. То есть мы усиливаемся тысячами способов поместить

в сегодня то, что будет в Последний День. Сколько раз я выслышивал

больных, которые говорили: "Помолись Господу, да дарует мне исцеление.

Если исцелит меня, я буду хорошей, того греха больше не совершу, не совершу".

Это сделка, это наша сущность. То, как мы потупаем с людьми, мы проецируем

на Бога! "О, если Ты меня исцелишь! Больше не совершу этого греха! О, если

Ты меня исцелишь! Все деньги отдам нищим!.. О, если исцелишь меня, буду

всегда ходить на службу!..".

                И вот, дальше в притче - потрясающий, необычный образ Бога. Этот отец

ожидал его  в с е г д а. Отец видит его  и з д а л и, потому что ждет его.

И это не пассивное ожидание. И затем? Отец бежит навстречу сыну, падает

ему на шею (не сын, а отец падает на шею!), целует. Отец не спрашивает

у него ни о чем! Не спрашивает: сын, что ты сделал, где ты был, почему

не посылал никаких вестей? Не смотрит, покаялся или нет! Наши отцы (бежать

навстречу стала бы мать, а не отец) сказали бы матери: хорошо, приведи

его, посмотрим, покаялся он или нет: если не покаялся, прогоним его из

дома, если покаялся, посмотрим. Но Бог не таков, как наши земные отцы.

                Вот в этот момент обращается сын! Сын поражен, что отец вышел ему навстречу,

что пал ему на шею, что поцеловал его. Вот момент обращения. Уже отцы Церкви

говорили об этом. Милосердие и любовь Божия всегда предваряют наше обращение.

                Как Бог обращает нас? Даря нам Свое милосердие, бесплатное и предваряющее.

Вот почему сын обращен, н а ш е л с я.

                Притча могла бы закончиться здесь. Как драхма, как овца, сын был найден.

Но нет, дальше следует интригующее для нас продолжение.
Это добавление вызывает бесконечную тревогу, потому что притча

не завершена. Старший сын не хочет участвовать в празднике. Праздник должен

завлекать, праздник стремится расшириться. Так сделал пастух, так сделала

хозяйка драхмы, так точно делает отец. Но брат (не сосед!) не хочет войти.

В притче отец выходит дважды. Отец одинаков с обоими. "И умолял". Смотрите,

кто молит и просит? Отец, не сын.
Старший сын всегда был дома, никогда у него не было решимости уйти.

И вот он испытывает зависть и ревность к тому, что отец сделал для "этого

сына своего". Неспособность принять то, что когда найден человек, это производит

радость Божию. Мы хотели бы, чтобы проклятый остался проклят. Хотели бы

по крайней мере видеть правосудие. Но что на самом деле? Старший сын всегда

жил дома, но он никогда не знал своего отца.

                Смотрите, притча говорит, что  о б а  сына были вне дома. Оба далеко

от отца. Один - расточал имение, развлекаясь с проститутками; другой, может

быть, не был способен даже к тому, чтобы расточить что-то. Этот сын не

был способен быть в общении со своим отцом, он не любил его. Он также воспринимал

отца как ограничение, а наследства не просил просто из-за страха: он никогда

не был способен пойти и убить козленка, чтоб повеселиться с друзьями -

ожидал, что отец сам ему это предложит. Видите два извращенных изображения

Бога, которые показывает нам Лука? Одно, которое имел первый, когда воспринимал

отца как ограничение и желал уйти от него в область свободы, и другое,

которое имел второй, находившийся дома, но из-за страха и тоски не принимавший

отца и не разделявший с ним ничего?

                Притча заканчивается здесь. И спросим себя мы, читатели: "Ты - где?

с кем ты себя поставляешь? Каков твой суд?"

                До конца времен эта притча будет неизвестна нам, неисследована. Только

в последний день мы увидим ответ.

В Нáвечерие Богоявления читается 1-е зачало Евангелия от Марка. Его первая строка такова: "Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия". Мк 1:1.

Для Марка, в отличие от других синоптиков - Матфея и Луки - Евангелие начинается не с рождения Иисуса, а с Его крещения. Это очень важно. Как Иисус начинает Своё служение, Своё "Евангелие"? Не с великих чудес, не с важных поучений, а – со смиренного крещенья. Кротко, молча становится в общую очередь с кающимися грешниками. Это неслыханно, соблазнительно – Мессия в общей очереди с грешниками!

Таково свидетельство Сына Божия об Отце. Этим Своим действием Иисус говорит нам: Бог любит грешников, в Своём Мессии Он снисходит, приходит к грешникам. Так Бог во Христе открывает Свой подлинный, неискажённый человеческими проекциями лик – лик любящего, сострадательного отца, готового не просто простить человека, но разделить с ним его участь. Безгрешный Христос не побрезговал смешаться с толпой устремившихся ко крещению грешников. Именно в этом начало Евангелия, начало провозглашения доброй вести о спасении грешников.

С праздником, святые братья и сёстры.

проводит - протоиерей Геннадий Фаст (г. Енисейск), ноябрь 2008













(кликабельны)